Архив метки: «Жизнь Адели»

ВСЕ ЖИВОЕ

Lea-Seydoux-In-Dolce-Gabbana-La-Vie-DAdele-Cannes-Film-Festival-Photocall

Пройдет еще совсем немного времени – и председатель жюри 66-го Каннского кинофестиваля Стивен Спилберг вручит Абделатифу Кешишу, французскому режиссеру тунисского происхождения, «Золотую пальмовую ветвь» за фильм «Жизнь Адели» (в английском варианте – «Синий – самый теплый цвет»). Или не вручит. Но тогда это будет проблемой Спилберга и фестиваля, а не фильма.

Как же хорошо, что чудеса в Каннах продолжают происходить, причем в ежегодном режиме. По христианской традиции, перед явлением чуда надо пострадать. Через тебя проходят сотни тысяч кадриков, с разоблачительной откровенностью запечатлевших тупоумие, бесталанность и нечистую совесть своих создателей. Ты смотришь по пять фильмов в день, с трудом уговаривая себя, что Хирокадзу Корээда («Яблоко от яблони») хотел как лучше, Цзя Чжанкэ («Прикосновение греха») – наш новый Чжан Имоу, а братья Коэны («Внутри Льюина Дэвиса»), Джим Джармуш («Выживут только влюбленные») и Роман Поланский («Венера в мехах») – такие же молодцы, как четверть века назад. С этой задачей, кстати, не так уж сложно справиться. Немного сложнее, когда в основном конкурсе попадается пакость вроде «Бог простит» Николаса Виндинга Рефна. Нервы сдают, сердцебиение учащается, но и тут можно потерпеть. Ведь еще чуть-чуть, и случится. И случается.

И вот, ты приходишь в кинозал, и начинается фильм. И надо же – тебя не терзают пять минут высокотехнологичными логотипами бесчисленных сопродюсеров. А просто сразу включают мир. И там – все живое. Пятнадцатилетние школьники, уроки литературы, смешные передние зубы главной героини (Адель Экзаркопулос), которая во сне напоминает кролика. И ты спрашиваешь себя: как же так? ведь это так просто? зачем же мучить себя и других мертвым, вымученным материалом, когда на свете есть живое? когда это так здорово? когда это такое счастье? Вот, собственно, и все, что нужно сказать о «Жизни Адели». Остальное – необязательно, но на всякий случай.

Первое, что вы услышите про этот фильм, это то, что в нем есть беспрецедентно откровенные лесбийские сцены. И вообще он про лесбийскую любовь – старшеклассницы Адели и синеволосой начинающей художницы Эммы (Леа Сейду). Это правда и неправда. В том смысле, что он не про ЛГБТ, хотя и про это тоже. Почему, собственно, сверходаренный гетеросекусальный режиссер (я люблю его со времен позднего дебюта – «По вине Вольтера») решил снять трехчасовую драму о романе двух барышень? Очевидный ответ уже озвучен в рецензиях моих друзей и коллег: однополая любовь стала такой же частью современной жизни, как и гетеросексуальная, и в просвещенной Европе вообще никому не придет в голову обращать на это внимание.

А теперь два неочевидных ответа. «Адель» показывает желание и любовь единственно правильным способом – как путь. Не как реализацию заданных биологических параметров, а как путешествие. В каждой точке этого пути происходит выбор, в результате которого человек создает и сознает сам себя. Как говорил, комментируя Пруста, Мамардашвили, именно потому, что сексуальное влечение есть путь, в нем и возможны «отклонения». (Кажется, Мамардашвили цитировать немодно, ну и идите лесом со своим Делезом.) Кешишу важно показать цепочку колебаний и решений, которые формируют Адель на наших глазах. Еще неизвестно, получится ли из Эммы гениальная художница. А вот Адель точно талантлива. И талант ее в том, чтобы жить, меняясь.

Второй неочевидный ответ в том, что драма гетеросексуальной любви самодостаточна. Эта любовь может реализовать себя полностью, без остатка – в семье, в детях. (Не утверждаю, что однополой любви этого не дано, но это, как минимум, менее вероятно в современном мире, даже во Франции). Кешишу же в «Адели» не нужна самодостаточная драма. Он не замыкает героиню на любовных переживаниях, а открывает ее миру, вводя темы самореализации, поиска своего места в жизни, далеко уводящие фильм от любовной линии. Поэтому, на мой взгляд, лесбиянки и оказываются главными героинями нашего времени.

А теперь давайте проследим, с каким сверхъестественным мастерством и пониманием режиссер справляется с поставленной задачей. Вот, Адель, подначиваемая подружками, решается на роман с туповатым, но небезнадежным парнем (он даже пытается прочитать 600-страничную «Жизнь Марианны» Мариво, услышав, что Адели книга очень нравится). И ты видишь и ощущаешь, как герои начинают торопиться, как время для них лихорадочно убыстряется: поскорее поцеловаться, переспать, а там уже посмотрим, что из этого получится. С Аделью и Эммой совсем другая история. Время замедляется до бесконечности. Они просто лежат на поляне в парке и смотрят друг на друга. Можно поцеловаться сейчас, а можно месяц спустя. Это неважно. Время остановилось. Это любовь. Любовь – это когда время движется по-другому. Искусство – это когда нам напоминают об очевидных вещах, которые мы ухитрились забыть.

Наверное, поэтому меня лично совсем не шокировали лесбийские сцены, действительно откровенные и даже ставящие под вопрос прокат фильма в США и России. Это все уже было – в их взглядах в парке. Они все это уже прожили заранее. Осталось нам это увидеть.

P.S.

В этом фрагменте Эмма рассказывает Адели про Сартра, а Адель объясняет своей продвинутой подруге, что Сартр и Боб Марли - одно и то же. Трудно не согласиться.